inkogniton: (хм...)
Наверное, это всё осень. Да нет, не наверное -- это точно осень. Просто листья вдруг шелестят иначе и солнце немного иное. Да что ты такое говоришь -- всего-то два дня. Наверное, это просто осень.

Почему ты так хочешь домой? -- шелестят листья Тель-Авива. Они вообще-то разухабистые, эдакие разгильдяи -- не чета иерусалимским. А тут вдруг зашелестели вкрадчиво, заползли шепотком под ногти и требовательно затаились. Я молчу, всё думаю, всё пытаюсь сформулировать. Эй, ты заснула? -- шелестят листья, -- Отвечай что-нибудь! И я хочу ответить, хочу рассказать, хочу выплеснуть это всё -- они поймут, они же, на самом деле, сами всё знают. Просто надо услышать -- именно от меня, так, чтобы вслух, так, чтобы в очередной раз.

Иерусалим всегда говорит разными голосами. Каждый раз по-новому. Всякий раз удивляюсь -- ведь я же уже все голоса знаю, уже все выучила, запомнила наизусть, честное слово -- и не может быть, просто не может быть. Может. И сейчас он говорил на два голоса -- по-иерусалимски эмоционально, перебивая, то улыбаясь, то хохоча; приветствуя в очередной раз. Он говорил голосами двух женщин дивной красоты. Две Алисы. Такие одинаковые и такие разные. Такие близкие и такие далёкие. Восточная красавица-властелин и нежная хрупкая орхидея. Шехерезада и Галатея -- вот они. В них весь Иерусалим. Пророс, отрастил корни, осел -- не выкорчевать. Да и не надо -- впрочем, что это я -- нельзя ни в коем случае. И не объяснить почему нельзя, да и надо ли? Никак не получалось избавиться от ощущения будто на секунду оказалась в стране чудес. Вот сидит Алиса -- она, несомненно, Гусеница. Но я об этом пока не знаю. Ведь я ни за что не смогла бы угадать этот кальян в рыбном ресторане -- этот чудесный кальян, который пах яблоками, летом и чудесами. Впрочем, здесь всегда пахнет чудесами.

Эй, чего ты молчишь? -- шелестит тель-авивская листва, а ей уже подпевают апельсиновые деревья, обосновавшиеся в небольшой деревне на севере. Они, по-апельсиновому, юны и нетерпеливы -- эй, -- звонко окликают они меня, гладя по плечу -- нам тоже интересно, говори же уже! Я скажу, скажу, только подождите, дайте немного времени. Я всё ещё там. Я всё ещё не вернулась. Я всё ещё... А что я, собственно? Что?
Read more... )
inkogniton: (хм...)
Аннотация гласит: " "Колобок" -- замечательная поучительная сказка для самых маленьких. На примере наивного самоуверенного героя она учит кроху правилам поведения с незнакомцами; объясняет, почему нельзя уходить из дома без разрешения взрослых, и много других важных моментов. Читайте, обсуждайте с ребёнком эту историю, ставьте театральные постановки -- и увидите, как он легко усвоит первые жизненные уроки".

Я -- самый настоящий самоуверенный герой. Мне совершенно необходимо читать эту сказку, чтобы научиться всему тому, чему, как видимо, я до сих пор так и не научилась.

*****************

Иногда, в самые ответственные моменты, приходят самые безответственные мысли. Вот ссоришься с любимым/партнёром/мужем/другом (хоть чёртом назови -- не так ли?) и первая мысль всегда о том, как пакуешь чемодан. И всегда так ясно представляется, как ты пакуешь этот самый чемодан, как укладываешь в него все эти самые необходимые майки, кружки, бумажки. Ясно видишь как гордо выходишь, волоча за собой этот самый чемодан -- разве что, немного спотыкаешься у двери, да и то, только для того, чтобы "любимая, я всё осознал, пoжалуйста, никуда не уходи, я больше никогда, ни за что, ни под каким предлогом (кстати, дорогая и несравненная, если тебя не затруднит и ты мне всё-таки скажешь, почему, чёрт тебя побери, ты собрала чемодан в этот раз, это будет невероятным подспорьем в будущем, впрочем, не имеет значения, родная, я понимаю, что ты уже давно забыла, посему закончили со скобками) не буду так больше делать! Как? А вот именно так -- больше никогда! Никогда, родная! И подумай, золото -- ну куда ты, в самом деле сейчас пойдёшь? Ночь на дворе -- давай завтра. Честное слово -- завтра, если захочешь, сразу и немедленно... Но завтра, ладно?" И сразу думаешь о том, как вышла, а там, на воле, принц, конь, сабля, меч -- все атрибуты и весь антураж. Но вот что удивительно -- когда ругаешься с родителями, отчего-то, совершенно ни одной такой мысли. И нет чтобы -- я вот сейчас пойду, а там, за поворотом, самые лучшие родители; такие, о которых всю жизнь мечтала. Такие, которые никогда с тобой не будут ссориться, будут со всем согласны, будут всегда: ах да, дорогое чадо, как же мы могли подумать иначе? Ты же такое умное, наше золотое чадо -- куда нам с тобой тягаться?
Read more... )
inkogniton: (хм...)
Гулять по Иерусалиму можно очень долго. Никогда не надоедает. Те же самые места предстают каждый раз в новом свете, и заново поражаешься и сентиментально хлопаешь в ладоши, некультурно тыкаешь пальцем и кричишь: смотри-смотри! Почему-то больше всего скучаю по рынку. Странно даже немного, ведь я не особенно люблю рынки вообще. И даже иерусалимский, самый прекрасный во всей Галактике, самый нежный, самый шумный, самый ароматный -- даже его не очень. Но невозможно не признать, что это одно из самых лучших мест на земле. Нельзя идти на рынок сразу. Аромат сводит с ума, хочется съесть всё на свете, хочется попробовать всё, что там лежит, всё, о чём можно писать романы. И напишу, конечно, но подождите, сначала надо обязательно поесть.

Прямо рядом с рынком притаилась небольшая забегаловка. В ней готовят самую лучшую "иерусалимскую смесь". Что может быть лучше иерусалимской смеси? Говорят, её придумал хозяин какой-то небольшой забегаловки рядом с рынком. Под конец дня у него не осталось практически ничего, а люди прибывали и прибывали и хотели есть. И тогда он смешал немного куриных потрохов: сердечки, печёнку; добавил мелко порезанные куриные грудки, нарезал лук толстыми кольцами, щедро всё посыпал зирой, куркумой, солью, перцем и кинул на гриль. Несколько минут всего -- ни в коем случае не передержать. Чтобы печёнка таяла во рту, а лук ещё немного хрустел, но чтобы всё пропахло зирой, куркумой и луком.

Прямо рядом с рынком небольшая забегаловка -- там лучшая иерусалимская смесь. Молодой парень с огромной кудрявой чёрной шевелюрой ловко переворачивает потроха, добавляет лук, добавляет какие-то специи. Запах сводит с ума. Он смотрит и подмигивает. Он понимает, насколько мучительно ждать и всё повторяет: "ещё две минуты, всего две". Через пару минут он начинает готовить твою порцию. Он выбирает самую красивую питу -- она горячая, обжигает руки. Ловко надрезает питу: "хумус, острое?". Ты киваешь: "много хумуса, много острого!" Он зачерпывает ложкой хумус, размазывает его по стенке питы. Другой ложкой щедро зачерпывает красной жгучей перцовой смеси и распределяет её по хумусу. "Ещё, или хватит?" -- он смотрит на тебя немного насмешливо, посмотрим, мол, что ты из себя представляешь. И страшно представить как будет жечь, знаешь, что во рту будет целый пожар и всё равно ведёшься -- с вызовом, азартно: "ещё!". Он набирает ещё немного и хитро смотрит: "точно?" А ты уже почти передумал, тебе страшно, ты думаешь о том, сколько же надо будет выпить воды, но не можешь пойти на попятную -- это было бы просто смешно. Гордо киваешь: "точно!". Он захватывает с гриля иерусалимской смеси и наполняет питу почти доверху. Но оставляет немного места.
Read more... )
inkogniton: (хм...)
Але, Лёше, иерусалимцам и всем, кто...

Был сегодня в ленте пост, всколыхнувший воспоминания, которые, кажется, уже и не мои вовсе, и непонятно чьи, но картинки, слова, предложения -- никак не выкинуть из головы, наплывают дружными стайками. Заполоняют всю меня -- до корней волос, до самых кончиков.

В годы студенчества была чудесная программа, дающая студентам возможность заработать на половину года обучения и заодно помочь. И надо было всего ничего. Три раза в неделю, по два-три часа, встречаться со школьником -- лет семи-восьми. Помогать с уроками, болтать, ходить в музей или просто гулять по городу. Достался мне совершенно необыкновенный мальчик. Имени не вспомню, может и хорошо, что так. Восемь лет мальчику. В меру религиозная семья, предоставляющая возможность самому постигать, понимать, выбирать. Картинки наплывают и наплывают -- никак их не отогнать. Необыкновенный мальчик, не обыкновенный. И сейчас, вспоминая, кажусь я себе молодой и глупой, не понимающей ничего, а тогда-то, конечно, знала, что уже взрослая, самостоятельная и вообще. Это самое вообще, оно всегда самое главное, оно таит в себе всё, что невозможно описать, можно только чувствовать, дышать, проживать секунду за секундой. Был он из одного из неблагополучных районов Иерусалима: района N. Не по-детски рассудительный, жадно хватающий информацию, перерабатывающий её в одному ему понятный клубок мыслей, картинок и слов. Какой-то невероятно родной, хотя совершенно чужой. Чужая ментальность, чужое детство, чужая жизнь.

Мы гуляли по Иерусалиму, ходили в музеи и разговаривали. Много разговаривали. И часто я слушала и молчала, потому что даже не представляла, что можно сказать. И в голове его роилась дивная суматоха из полученных отовсюду разных кусочков информации. Рассказывал он мне с горестью о том, что тяжело понять, как же так получилось, что Бог создал Адама и Еву, а настоящие люди появились много времени спустя, постепенно из обезьян. Спокойно рассуждал и выдвигал теории. Говорил, что, наверное, понимает, как это могло случиться. Ведь к его маме ходит подруга, которая очень хочет такого же сына, как он, а у неё никак не получается. Она ходила к раввинам, ездила на нужные могилы, кланялась правильным святым, молилась и просила. Тихо плакала на плече у мамы и говорила, что это просто невыносимо. Он продолжал развивать сюжет, а я только молчала -- было очень страшно, что замолчит и не расскажет. И говорил он мне, что, наверное, Еве не повезло. Что когда Бог её создал, что-то случилось, что-то пошло не так. И она, как мамина подруга, очень хотела, но не могла никак. Потому и пришлось постепенно превращаться из обезьян. И что это вовсе не так уж плохо, это же только зависит от того, как посмотреть. И он смотрел на меня, улыбался и я понимала, что ни сказать, ни ответить, только улыбнуться и погладить по голове. Показать птицу, рассказать про Галактику. Я рассказывала, что есть Галактика, что она спиралевидная, он молчал, внимал, а потом, неожиданно, совершенно в другой день, делился тем, как он это всё воспринял.
Read more... )
inkogniton: (хм...)
На улице дождь и холодно. А я для чего-то лезу в интернет и смотрю погоду в Иерусалиме. В Иерусалиме плюс двадцать шесть. В Иерусалиме иерусалимская осень. Такая осень, которая сразу вспоминается, как только закрываешь глаза. Уже не удушающе жарко, и можно даже похвастаться перед всеми зазнайками из Тель-Авива и, скрывая гордость в голосе, бросить невзначай - да вы что, у нас ночами уже знаете как холодно! Вечерами уже свитера надеваем - это у вас непрерывное лето, а у нас всё по-другому. Иерусалим всё же. И они сразу согласно кивают, соглашаются - ну да, у вас уже вечерами прохладно, надо бы к вам вечерами ездить. И вообще, говорят, в Иерусалиме климат значительно лучше. И сразу проникаешься бессмысленной, бестолковой, совершенно бесшабашной гордостью - да, у нас климат лучше. У нас вообще всё лучше. Мы же в Иерусалиме.

Кто бы ни писал об Иерусалиме, сразу расскажет как там много сумасшедших. Не простых сумасшедших. Иерусалимских. Они совсем другие, непохожие ни на кого. Когда-то я и моя подруга снимали квартиру в одном, не самом лучшем, районе Иерусалима. Перед тем, как в неё въехать, её надо было убрать. Вообще создавалось впечатление, что человек, который там жил до этого, просто в один день решил, что он больше там жить не хочет. И ушёл. В ванной на крючке висел банный халат, рядом висели огромные семейные трусы; на кухне, на плите, засаленная сковородка с остатками яичницы. В духовке недопечённый пирог. Половинка луковицы рядом с раковиной. В комнате, на столике рядом с кроватью, ручка и счета - за телефон, электричество и ручкой что-то подчёркнуто. Написано - это потом. И понимаешь, что человек встал с утра, искупался, надел чистые трусы, пожарил себе яичницу, просмотрел счета, подумал, что это можно отложить. Потом посмотрел в окно и решил, что хватит. Просто хватит. Взял, наверное, ещё одну пару трусов, положил их в карман плаща, и ушёл. Ушёл в иерусалимскую весну. Или осень. А потом, наверное, передумал возвращаться.
Read more... )
inkogniton: (Default)
Я скучаю по Иерусалиму. Иногда до дрожи в коленях хочется оказаться дома и почувствовать-вдохнуть этот аромат - аромат, которого больше нет нигде. Может быть потому я так ревниво-внимательно читаю всё, что пишут о таком моём, таком умеющим быть отчуждённо-холодным и страстно-любящем, таком шумном, таком наполненном всем на свете Иерусалиме. И только ревностью могу объяснить своё приятие или неприятие тех или иных слов, сказанных, прошептанных в его сторону. Вот и сегодня зацепило меня описание, встреченное в ленте. Показалось мне, что сказано много, а не сказано совсем ничего. Ведь это совсем не тот Иерусалим. Совсем не тот... Мой Иерусалим другой. В нём сейчас весна. В нём сейчас, наверное, цветут тюльпаны на всех клумбах. Когда-то кто-то решил посадить армии тюльпанов посреди города и они, как ни странно, прижились. Каждую весну они дурманят своим видом и запахом всех, кто готов обратить на них своё внимание.

Все улицы здесь кривые до невозможности. До такой степени кривые, что я уже привыкла говорить сидящему за рулём "прямо, которое выглядит направо". Но я же знаю, что оно не направо - оно действительно прямо. И уже даже не злюсь, слыша в ответ "только в твоём Иерусалиме все ваши прямо это такие прямо... шоб мы так жили, какие это прямо". Он только усмехается в ответ, как-то немного саркастично и услужливо предоставляет следующее прямо, которое, в этот раз, вовсе налево. Но это у них налево. У них - у тех, у кого всё по линейке, всё правильно и выверено, всё нормально до умопомрачения, до чёрных пятен в глазах. А у него не бывает нормально. Не бывает выверено. Не бывает. Он сумасшедший, принимающий в свои, поначалу холодные и отчуждённые, объятия таких же, как и он сам. И разница между принятыми лишь в степени сумасшествия. Он не любит прямых линий, чётких ответов. Он не любит и он прав - ведь, на самом деле, не бывает ничего однозначного. Не бывает такого, чтобы прямо это действительно прямо. И каждое следующее прямо оно всегда немного налево или направо. Кажется, кто-то когда-то мне рассказывал о том, как в новых районах пытались изменить это - честно пытались спланировать улицы, чтобы прямо было прямо - и только прямо. Пытались переломить этого своенравного упрямца. Ничего не получилось - и прямо продолжило быть таким, каким это только в нём, а он, со стороны, кажется, только усмехался над упорством таких глупых-глупых пришленцев, попытавшихся вторгнуться в его владения со своими мнениями.
Read more... )
inkogniton: (Default)
Я люблю Иерусалим. Даже когда я его не люблю, я всё равно его люблю. Я люблю его серость и неприветливость - ведь это напускное, это, на самом деле, защитная маска. Он, точно так же как и я, чрезвычайно раним и обидчив. Он делает вид, что ему всё равно, когда не любят его узкие улицы, что его нисколько не задевает когда его называют серым, вменяя в вину то, что все дома - совершенно все - облицованы его - иерусалимским - камнем. Но ему не всё равно. Ведь это не так. И камни вовсе не серые - они разноцветные, просто надо уметь увидеть. Иерусалим вместил в себя такое количество разного, что часто не покидает ощущение, что ты не просто перешел с одной улицы на другую, а попал в совершенно другой город. Даже, наверное, другой мир. Туристический путь по Иерусалиму однозначен и не оставляет простора для воображения - старый город, Стена, еврейский квартал, Храм Гроба Господня - вот и весь туристический Иерусалим. И восхищаются люди камнями, видевшими стольких царей, припадают ниц перед главными святынями и видят... мёртвый Иерусалим. Иерусалим, который почитают, но не обожают. Невозможно обожать застывшее - пусть и невероятно прекрасное. Можно почитать, восхищаться, сознавать величие... А влюбиться нельзя. Ведь даже Пигмалион влюбился в свой камень - именно в свой. Сомневаюсь, что чужое вызвало бы в нём такую же бурю эмоций. Мы ходим в музеи не для того, чтобы влюбляться, а, скорее, для того, чтобы приобщаться. На секунду почувствовать себя частью чего-то несравненно большего, нежели привычное течение жизни.
Read more... )
inkogniton: (Default)
Любовь бывает разная. Иногда требовательная. Она кричит - "давай, давай". И очень трудно с такой любовью. Иногда почти безразличная. И ничего вроде ей не нужно. Она где-то гуляет, напоминая о себе ласково поглаживая тебя по волосам. Бывает любовь идеальная. Она не требует и не ждёт. Она живёт где-то внутри и не требует выхода. Она не душит и не коробит... Иерусалим... Ты тот, который всегда понимает, принимает и прощает. Ты веришь в то, что любой человек может построить себя. Точно так же, как ты строил себя каждый раз, после того, как очередная варварская рука, пытаясь подогнать тебя под себя, ломала старое, надеясь заполнить твоё нутро новым и непохожим. Ты боялся, но не показывал. Усмехался, дрожал от страха и... продолжал оставаться самим собой. В хаосе и сумасшествии. Терпя и прощая предательства и предателей. Вдыхая в замершие артерии-улицы новую, свежую, полную кислорода, свободы и ощущения бесконечного счастья, кровь. Кровь из гуляющих по ним людей. Людей, которые не думают и не задумываются - просто трогают твои стены и наполняются ощущением счастья. Счастья, которое ты отдаёшь по крупицам каждому, кого ты любишь. Ты суров к новичкам. Ты не признаёшься в любви на следующее, после самой первой ночи, утро. Ты выжидаешь и наблюдаешь. Пугаешь своей громадой и авторитетом. В тишине, в полной темноте, в садах, рассыпанных как жемчуг по всей твоей поверхности, осторожно грозишь пальцем-фонарём. Предупреждаешь о том, что не потерпишь измены. Простишь, но не потерпишь. Каждый камень, облицовывающий дома, твой камень, иерусалимский камень, выбран тобой раз и навсегда. Как преданный возлюбленный, полюбивший в первый раз, выбирает себе единственную, данную ему навсегда небесами, провидением и... небольшой случайностью, невесту. И пусть их много, но любишь ты их одинаково. Именно так, какой должна быть настоящая любовь. И невозможно не любить тебя, услышав третьим ухом твоё признание в любви. Ощутив на своих плечах сладость твоих объятий - ненавязчивых и мудрых. Таких, какие ты даришь всем, обнимая их в первый раз. Даря им частицу своей мудрой души. Души, которая умеет прощать и принимать тех, кому это необходимо. Быть лучшим любовником и другом. Быть тем, который будет там, когда это нужнее всего. Твои сады, заполненные сиренью, миндалём и розами... Твои стены, которые шепчут, стоит прислониться... Ты учишь не говорить, а слушать... Не понимать, а воспринимать... Тебя много и невозможно мало. Ты один. Тебя много. Ты наполнился жизнью и даришь это ощущение всем, кто готов к тебе прислушаться. Ты - над небом голубым... Ведь ты настоящая любовь...
inkogniton: (Default)
Расстояние вещь относительная. Да, несомненно, расстояние измеряется в объективных единицах. И стоит в Париже эталон этой самой единицы. Когда-то, кто-то сказал - это он. С тех пор, всё считаем в нём. Десятки, сотни, тысячи эталонных единиц. И всё равно относительная... Владивосток это далеко? Не знаю. Я знаю сколько до него единиц, я знаю на какой широте-долготе он спрятался. Далеко ли он? Не знаю. Зато теперь я точно знаю, что Канада это очень далеко. Я это знаю уже давно, хотя и время вещь относительная. Но уже два года я точно знаю, что Канада это очень далеко. Это настолько далеко, что делает совершенно невозможным "Пошли, кофе попьём... Да просыпайся уже - хватит спать!". Это так далеко, что "Как же прекрасен сегодня старый город, его украсили лампочками - зелёными, красными, все там чинно ходят в белом и я, ну ты знаешь, как всегда - в рваных джинсах, кроссовках. Они ходят и, кажется, показывают на меня пальцем" - вызывает сдавленный звук, совсем не похожий на оптимистичное "стой, никуда не двигайся, буду через семнадцать секунд". И несётся по проводам Иерусалим в Канаду...

- Как назвали? Какое красивое имя. Я приеду, я обязательно приеду. Я сегодня ездила на смотровую площадку - рядом с университетом. Да, туда, откуда видно даже твою Канаду. Там так хорошо, спокойно. Эль-Акса не изменилась. Всё так же слепит. Кажется, реставрируют её снова. Хотя совершенно непонятно, как она может ещё больше сверкать... Сегодня было тепло - очень тепло. Весна на свете. Я сидела на камнях прохладных и просто молчала. Весна ещё не добралась до этих камней. Впрочем, прохладные они, кажется, даже летом. Никого нет в радиусе сотен метров. Хорошо, что каникулы у студентов. Только он - его Величество Иерусалим. Знаешь, даже мост новый виден. Как какой мост? Я не рассказывала? Построили огромный мост - струнный. Он необычный. Я поначалу даже не поняла, что это мост - представляешь? Что ты смеёшься? Ну да, ничего я не замечаю - это верно. Но я же не виновата, что он мне казался подъёмным краном. Ты же знаешь - у нас, что не день, так новые стройки. Он c центральной автобусной станцией рядом. И струны, на которых он держится, переливаются на солнце. Красиво... На самом деле, его не видно оттуда, но я только недавно о нем узнала. Кажется, я вижу его теперь отовсюду. Говорят, его строили какие-то итальянские архитекторы. Я просто сидела и смотрела. Ты же знаешь, я очень люблю там сидеть. Там настолько спокойно, что кажется, что время остановилось. Нет его. Вопреки всем законам. И расстояний тоже нет. Ни в каких эталонах... Просто уткнулась носом в коленки и рассуждала. Вокруг всё цветёт - жалко, в растениях не разбираюсь. Но миндаль отличаю. Там же целых два миндалевых дерева. Масличная гора - такая зелёная, что аж слепит. Какая к черту политика, когда зелёная она такая? Потом я гуляла по Бен-Иегуде. Там сегодня особенно людно. Все в белом - прямо местный Рио-де-Жанейро. Дошла до рынка и, кажется, свихнулась. Я, кажется, на всю свою жизнь напробовалась оливок, орехов и сыра. Продавцы смеются - я беру два огурца и три помидора. Все овощи такие умытые, упругие. Один из продавцов, такой настоящий - как из сказки про Хоттабыча, - засмеялся - "не возьму я с тебя денег, я потом спать ночами не буду!". Говорит, возьми болгарскoгo перцa - будет ещё и красиво. Светофор в руках. Я не люблю перцы, но взяла - действительно красиво... И совершенно невероятный запах специй. Я когда-нибудь обязательно поеду туда и куплю все специи, которые только есть. И тмин, и розмарин, и кари, и паприку, и ваниль, и корицу. Разбросаю по кухне и у меня дома тоже будет небольшой сумасшедший дом запахов. Я приеду, я обязательно приеду... Мы вместе приедем - ты же знаешь, я без Иерусалима никуда не езжу. Я привезу запахи с рынка, привезу вид с той площадки, струнный мост привезу даже. Ты чего?! Перестань... Ну, перестань - всё же хорошо, честное слово - всё просто прекрасно... Что для нас километры эти - ну, правда, пустые сказки....
inkogniton: (хм...)
Навеяно поездкой в "Оптику" и вот этим потрясающим...

Я не люблю сладкое. Да, я девушка; да, я знаю, что от шоколада начинают вырабатываться эндорфины и появляется ощущение безграничного счастья. Но я не люблю сладкое. За одним исключением...

Когда-то давно, когда я в первый раз поняла, что мне придётся пополнить и так многочисленные ряды носящих очки, я поехала искать подходящий магазин. Я консервативна. Если я выбираю врача, я буду ходить только к нему, если я выбираю парикмахера, я буду ездить к нему даже если он будет жить на расстоянии ста километров от меня. Мне не придёт в голову искать нового парикмахера - для чего? Мне проще доехать. Я искала такой магазин, который бы меня устроил раз и навсегда. И я его нашла. В самом центре Иерусалима. Замечательная "Оптика", с потрясающим оптометристом. Гуляя в ожидании, я занималась самым необычным для себя делом - я рассматривала витрины. И тут...

Я набрела на маленький магазинчик. На его витрине стояли корзины, наполненные булочками, круасанами, пирожными. Вроде ничего необычного. Почему я в него зашла? Но ноги сами пошли, я толкнула дверь, услышала колокольчик. Магазин встретил меня обилием ароматов. От ванили и корицы кружилась голова. Маленький, не развернуться... Прилавок, занимающий почти всё пространство, уставлен всевозможными тортами. Не вычурными, никаких розочек, никаких украшений. Запах сводил с ума. Длинные, узкие бруски тортов. От них отрезали брусок желаемого размера. Один из брусков выглядел очень необычно. Я никак не могла понять что это за торт. Мне очень хотелось попробовать.

- Что это за торт?, - поинтересовалась я у продавца, сходя с ума от запахов ванили и корицы. Казалось, эти запахи наполнили меня всю - даже куртка начала пахнуть ванилью.

- Это "укус пчелы", - продавец загадочно улыбался., - Хочешь, я отрежу тебе небольшой кусочек на пробу?

"Укус" таял во рту. Мне, всегда гордящейся тем, что я запросто могу угадать все ингредиенты, задача оказалась не по зубам. Я не могла угадать ни одного.

- Из чего это? Как это делается?, - изумлённо спросила я всё ещё улыбающегося продавца. Он следил за моей реакцией и удовлетворенно кивал головой.

- Секрет. Это домашние торты, их делает одна семья. Они живут на севере и никому не раскрывают секретов своих тортов. Понравилось?, - он скорее утверждал, нежели спрашивал.

Меня не удивило, что он не знает рецепта. Никто не знает рецепта волшебства. Торт, сделанный из гор и лесов севера, приправленный островато-суховатым привкусом пустыни; щедро посыпанный вечерним Иерусалимом. Как можно рассказать рецепт? Как можно выразить это с помощью стаканов муки, сахара и прочего?

Мне очень понравилось. Я купила небольшой кусочек. Он завернул мне его в салфетку. Выйдя из магазина, я села на лавочку и мне казалось, что мир остановился. Я ела "укус пчелы" и мне казалось, что это и есть самое настоящее счастье. Больше ничего не надо. Вот так сидеть на улице, в центре Иерусалима, и есть "укус пчелы", аккуратно подбирая языком крошки с губы. Проходящие мимо люди шли по своим делам. Они просто шли по делам. Они не знали секрета счастья. Они не пробовали "укус пчелы".

Конечно же, я не могла не выбрать эту "Оптику". Ведь рядом с ней самый волшебный магазин на земле. Может именно в него, Мэри Поппинс водила своих подопечных покупать имбирные пряники.

Всякий раз поездка в "Оптику" приносит с собой дополнительное счастье. Я всегда надеюсь, что зайдя в неё, я обнаружу очередь и меня попросят подождать. Я с удовольствием соглашаюсь. Немедленно иду вглубь улицы, захожу в волшебный магазин за порцией счастья. Продавец заговорщически подмигивает. Осторожно отрезает. Аккуратно выкладывает на белоснежную салфетку... Мы чинно киваем друг другу и я бегу на лавочку....
inkogniton: (Default)
Весна. Иерусалим. Это сочетание может свести с ума. Каждая весна приносит с собой новую волну хаоса в мыслях и ощущениях. И кажется, что эти разрозненные кусочки, плавающие в беспорядке в голове, никогда не соединятся. Никогда не сформируются в нечто единое и целое. Внешний мир не помогает, только вносит дополнительные штрихи в картину этого хаоса. Сцена полностью занята весной и духом самого невероятного Города. Города, в котором возможно всё. В этом Городе столько же гениев, сколько сумасшедших. И никогда не знаешь когда очередной сумасшедший на мгновение представит всему миру свою гениальность.

- И жить ты будешь долго и счастливо.

Странная женщина трогает за плечо и пристально смотрит в глаза.

- Ты не расстраивайся, это сейчас период такой. Но он обязательно пройдёт. И в твоих глазах снова будут звёзды и вечная юность. Не молодость, а юность.

Она держит огромную охапку полевых цветов. Продолжая внимательно смотреть, каким-то совершенно привычным и отточенным жестом, выхватывает из охапки один из цветов.

- Всё будет хорошо. Я никогда не ошибаюсь...
************************************* )
inkogniton: (Default)
И задохнуться-захлебнуться. Ничего не говорить. Только ходить по улицам и впитывать. Всё просыпается. Старое дерево, казалось навсегда заснувшее, лениво кряхтя, выплёвывает зелёные листья. Бурчит - явно кокетничает. Плющ на стене знакомого до последнего кирпича здания, ожил и с новыми силами пополз в разные стороны. Шум от газонокосилки. Дядечка в наушниках, сидящий в ней, громко поёт. Так громко, что иногда перекрикивает свою механическую косу. Обленившаяся за прошлые месяцы кошка, недовольно освобождает свой газон. Ворчит на чудо техники и, кажется, плюётся. Ей нельзя не ворчать - все сошли с ума. Иерусалим сменил свой почтенный баритон на сопрано.
********************************************** )
inkogniton: (хм...)
Сколько лет я живу в Иерусалиме, а это уже больше десяти, столько наблюдаю самые разные строительные проекты. У нас в Израиле, как и в любом, уважающем себя, государстве, есть метро. О нём мало кто знает, оно находится в Хайфе и в нем, если я не ошибаюсь, две или три станции. Для чего в Израиле метро, остаётся для меня загадкой по сей день. Но везде есть - значит и у нас должно быть. Вот и построили метро в Хайфе - на две или три станции. Я в нем никогда не была - что я обалдела - я эти двести метров пешком за три минуты пройду, чего мне это метро ждать. Правда, вполне возможно, что это вовсе не двести метров - я же там не была. Но я не об этом. Я так понимаю, что кто-то там наверху задался неожиданным вопросом - мол, как это, в Хайфе метро есть, а в Иерусалиме нет?! Иерусалим, между прочим, не какая-то там Хайфа - столица всё-таки. И поэтому, это крайне несправедливо, что в какой-то Хайфе есть метро, а в Иерусалиме нет.
ударим копанием по бездорожью! )
inkogniton: (хм...)
Когда календарь на холодильнике кричит о том, что сегодня суббота, когда метеорологи кричат с экрана телевизора о том, что суббота эта будет исключительно тёплой, когда хочется почувствовать себя миллионером... Надо просто встать и поехать в это самое прекрасное - просто изумительное - субботнее утро, в тихий ресторанчик. Ресторанчик должен обязательно находиться в живописном месте. Тут можно выбрать. Это может быть прямо берег моря. Или горная местность. Или просто красивое зелёное место. Сам ресторан должен утопать в зелени. Правда, если он находится рядом с морем, то это необязательно - там достаточно моря. Иначе, для создания соответствующего настроения, требуются пальмы и фикусы - в количестве много. Вот такое международное, межнациональное число - много. Там будет обязательно много народа - ведь это такое прекрасное утро. После такой тяжелой недели. В преддверии ещё одной - такой же. Выберите место, где относительно тихо и можно наблюдать за людьми. У вас тяжелый период - ничего не идёт, всё буксует, всё застопорилось. Здесь это всё смывается на раз.
просто так... )
inkogniton: (хм...)
Женя Просветова так написала про Амстердам, что я села и задумалась - а у меня есть мой Амстердам? И я поняла - у меня есть целых три Амстердама...
мои Амстердамы.... )

Profile

inkogniton: (Default)
inkogniton

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
2324 2526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 21st, 2017 05:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios