inkogniton: (хм...)
И совершенно не имеет значения какая погода за окном. То, что снаружи изнуряющая жара, которая немного жалеет нас, простых смертных, и становится просто жарой после заката -- не имеет значения. На улице осень. Это тот самый факт, который невозможно оспорить или опровергнуть. Осень не зависит от погоды. Осень -- это тягучая, сладко-горькая, тоска. Осенняя хандра. То, что её отличает от любой другой; то, что характеризует именно осеннюю хандру, то, что так сложно описать словами, сложить в предложения -- это ощущение, что она никогда не пройдёт. Ни-ког-да. Никогда ты не будешь больше счастливо беззаботен. Так счастливо беззаботен, какой бывает только глупая юность, не подозревающая о сложностях, не думающая ни о терниях, ни о звёздах. Ни о чём, по сути, не думающая. Теперь на тебе вечный серый флёр тоски и сопутствующей некоторой безысходности, ни одну из которых ты не в состоянии ни объяснить, ни, впрочем, нормально прочувствовать. Дышит, дожидается своего часа, пурпурное вино в бокале на толстой ножке. Не пристало осенью пить из легкомысленных тонконогих бокалов. И понимаешь ты, что ты не Король, что у тебя, как раз, на носу очки, в душе осень, и огромная фига в кармане, в которой сосредоточена вся осенняя хандра. Та, которая никогда, кажется, не пройдёт.
Read more... )
inkogniton: (хм...)
Осенью воздух тягучий и вязкий, словно пастила. В тон ему и мысли и ощущения такие же тягучие, вязкие; буквы отказываются соединяться в слова, слова в предложения, предложения никак не соглашаются выползти из разрозненных мыслей и только роятся беспокойной стайкой, заполняя голову до самого верха и создавая ощущение вязкости и безысходности. Что бы ни происходило, осенью оно всегда кажется страшнее и безысходнее, чем оно есть на самом деле.

Самолёт никак не соглашался взлетать. Знак "пристегнуть ремни" всё светился и светился; так и хотелось пробурчать, мол куда бы ни бежать, лишь бы не бежать. Ну что происходит? Может, у них крыло отвалилось и они его прикручивают? -- всё возмущалась я, сопротивляясь внутреннему голосу, который всё твердил -- ну что ты, ну успокойся. И казалось, что мы никогда не взлетим, что никогда не долетим и что никогда.... Что никогда? А ничего никогда. Это всё осень -- это всё тягучая осень. Главное, дышать глубже и чаще; главное не пускать в себя это вот ощущение -- которое проползает тихим шёпотом и заполоняет всю тебя -- никогда, больше никогда. Всё никогда. Никогда не будет, никогда не станет, никогда не исполнится, никогда не случится. Ааааааа --- да почему же не случится, -- перекрикиваешь собственные мысли? Да почему же никогда? Что, чёрт тебя возьми, с тобой происходит? А ничего не происходит -- просто всё внезапно тягучее и вязкое, будто не было таким же уже сто миллионов раз подряд, будто никогда такого не было, будто всё в первый раз. Ведь такое всегда, как в первый раз. Это только счастливой бегаешь в сотый, а несчастной -- особенно, если самой несчастной -- исключительно в первый. И шоколад недостаточно сладкий; перец недостаточно острый; вино совсем не пьяное -- всё, ну просто всё, всё на свете против тебя. А ну вас всех -- я спрячусь; я найду куда. Я закопаюсь глубоко-глубоко и вылезу лишь тогда, когда всё будет петь и кричать; звать с собой и укорять за медлительность и неспешность; душить запахами и оглушать звуками.

Да что они все привязались? Даже медведи ложатся в спячку -- а я что, рыжая? Я не рыжая. Я посплю немного, привыкну к темпу и обязательно проснусь -- чтобы вместе с осенью, с любимой осенью, на цыпочках и неспешно. Так, чтобы никто не услышал. Просто выйти, смотреть и дышать. А иначе, вот действительно, для чего это всё?
inkogniton: (Default)
Каждый вечер из дома поблизости доносятся звуки саксофона. Протяжные, неторопливые, глубокие и меланхоличные. Напоминающие нынешние погоды. И ничего плохого в этих погодах нет. Они своевременны и по-своему прекрасны. Напоминающие саксофон. От того создаётся впечатление замкнутого круга. Саксофон, как может, оправдывает погоды, погоды же успокаиваются под это звучание. Меланхоличность, кажется, присутствует во всём. Одинокая, невесть откуда взявшаяся бабочка, кружит над лампой, и невыразимо хочется её обогреть. Поместить в тёплый аквариум, поддерживать в нём постоянную температуру. Чтобы не замёрзла. Чтобы не заблудилась в наступившей меланхоличности. Хочется покоя и тишины. Хочется завернуться в разноцветный бархат её крыльев и вместе с ней переждать. Перед глазами всплывает котёл, из которого валит ароматный пар глинтвейна. Глинтвейн интимно побулькивает, заполняя ароматами гвоздики и цитрусовых всё выделенное ему пространство. Он бесстыдно пролезает в каждую щель, и вот и ты сам сидишь, с головы до ног укутанный в агрессивную гвоздику и аккомпанирующий ей апельсин.

Невыразимо прекрасная девушка, рассуждающая о высоких материях, заполняет оставшееся от ароматов глинтвейна место. Короткие, непослушно-кудрявые, иссиня-чёрные волосы. Чёрные джинсы, чёрная рубашка -- тонкие серебряные полоски на рубашке разбавляют этот тёмный образ. Настолько тонкая, что кажется, что таких не бывает вовсе. Она приятно грассирует и от всего этого образа проплывают перед глазами картинки Монмартра и слышатся звуки саксофона. Мисс изящество. Мадам меланхоличность. Я расскажу вам, -- говорит девушка, но ты уже не слушаешь, несмотря на то, что хочешь слушать. Но слова ускользают -- оседают только образы, звуки, запахи. Душным летом ей подошёл бы запах холодных ландышей. При нынешних же погодах, только гвоздика и апельсин. И немного мёда -- чтобы добавить горьковатой сладости. Горчичного. Такого тёмного-тёмного. Самого благородного. Вдумчивого -- отличающегося по настроению и посылу от легкомысленного, почти белоснежного, липового, как забавница флейта от саксофона. Нет, они не соперники -- они союзники, просто понимаешь это не сразу. Бабочка кружит и кружит у лампы и, наверное, она смогла бы объяснить все эти ощущения. Смогла бы облечь их в правильные слова. Да что там наверное -- очевидно, что на её крыльях убористо записано всё то, что кому-нибудь, когда-нибудь, если очень повезёт, удастся написать.
inkogniton: (Default)
Первое знакомство со взрослой жизнью происходит, когда тебе рассказывают, что чего-то не бывает. Деда Мороза не бывает, -- размазывал по лицу слёзы трёхлетний Валерка, и из его носа на глазах надувался огромный разноцветный пузырь, немного похожий на мыльные. На красивые мыльные пузыри, для которых сначала надо было развести немного мыла в баночке, потом найти правильную трубочку, и только потом пускать, да и тогда получались далеко не все. Бывает, -- зло размазывала слёзы по лицу я, дёргала его за рукав другой рукой и повторяла: бывает! Конечно, бывает. Я это точно знала. Я шептала ему на ухо, каждый вечер, -- принеси мне, пожалуйста... И потом только длинный список того, что мне очень хотелось, но так и не получилось. Его ватное ухо становилось горячим, казалось, что он тихо крякает, кивает головой в такт и запоминает. Утром бежишь, как угорелый, что же там, в сапоге. Ну какой же ты непонятливый, -- ругала я его в ватное ухо, -- мне не нужна открытка, у меня уже тысяча открыток, я хотела куклу! Но это ничего не значит: подумаешь, ошибся! Главное, что он есть. Дед Мороз бывает, бывает! -- теребила я Валеркин рукав, убеждая его и себя вместе с ним. Валерка горестно вздохнул, но всё равно не поверил. Ему уже сказали, что не бывает, а я просто маленькая и глупая, мне это ужасное знание всё ещё предстоит, меня можно только пожалеть. Он вынул из кармана конфету -- настоящую шоколадную конфету. Мы честно поделили её пополам и, горестно вздыхая, съели. Фантик в этот раз достался мне. Видимо, для смягчения удара от грозившего обрушиться на меня взрослого знания.
Read more... )

Якоря

Oct. 19th, 2012 10:02 pm
inkogniton: (Default)
Утром люди встают, вечером ложатся. Утром просыпаются, вечером засыпают. И ставишь якоря на длинной дороге от утра до вечера. Много якорей. Чтобы не забыть жить. Утренние обязательные якоря состоят из крутого яйца, кофе и сигареты. Яйцо должно быть крутым, но не слишком. Чтобы желток уже не был жидким, но был всё ещё ярко-жёлтым. Чтобы ты посмотрел и сразу смог разлепить глаза, даже когда единственное что хочется, это засунуть снова голову под одеяло, а ещё лучше под подушку и тихо сказать окружающему миру: извините, меня сегодня нет. Сегодня вы, как-нибудь, без меня. Сегодняшний виток пройдёт сам по себе. Я под подушкой. Очень хочется иногда. А тут желток. Яркий. Жёлтый. И не хочется больше никакой подушки, потому что под подушкой темно и неинтересно. Всё, что там есть, ты уже видел. Вчера, позавчера и даже немножко сегодня. Всего несколько минут назад. Прямо перед тем, как тебя вытащили из её липких объятий. Кофе должен быть свеже-сваренный, горький и обязательно оседать на дне. Хотя бы немного. И даже если нет джезвы, даже если ты, в отличие от истинных любителей кофе, сдался и готовишь себе по утрам разбавленный ароматизированный эспрессо, он должен быть. Это якорь. Глоток кофе убеждает тебя в том, что всё не так уж и плохо. Есть порох в пороховницах. Эй вы -- кто тут хотел под подушку?! Какую подушку?! Карету мне, карету! Делаешь последнюю затяжку, допиваешь глоток и ты готов к следующим якорям. Только не забыть где же их расставить.
Read more... )

Мост

Oct. 11th, 2012 09:13 pm
inkogniton: (Default)
Лилиан накинула пальто, схватила сапоги и громко захлопнула дверь. На асфальте в тонких носках прохладно. Лилиан села на бордюр и начала надевать сапоги. Сапоги были узкие, нога никак не попадала. Она злилась на сапоги, шипела и боролась с ними так, как хотела бы бороться за что-то более важное, нежели сапоги, которые, к тому же, надо давно менять. Лилиан вскочила. Хотела застегнуть пальто, но пуговицы не желали её слушаться. Все сегодня против меня, пробурчала она в воротник. Завязала пояс, подняла воротник и сунула руки в карманы. В кармане нашлась купюра - хватит на кофе с миндальным пирогом. На улице светили фонари и красные листья в их свете выглядели устрашающе - кажется, она где-то, совсем недавно, о таком читала. Оптический обман - или как это называется? Лилиан быстро пошла по улице.

Надоел - как же он мне надоел! Никогда не вернусь - никогда! Сколько можно! Каждый раз одно и то же - то не так, это не эдак. Что я ему - груша, что ли? И не будет мне грустно. Не будет и всё. Невозможно. Просто невозможно. Послушай, - вдруг зашептала Лилиан, - только ты меня сейчас не слушай, кто бы ты ни был, где бы ты ни был - ладно? Вдруг там, всё-таки, что-то есть. Вдруг слышат. Так вот - ты не слушай! Сейчас не слушай! Я сейчас злая, я сейчас наговорю такого! Мне очень надо наговорить. Потому что сколько можно! Всё, хватит - надоело.
Read more... )
inkogniton: (Default)
После того, что попросил прощения, промучился весь день и выполнил всё, что было надо, может и не совсем так, как это надо, неудержимо хочется напиться. Не вопреки и не несмотря, просто бесшабашно напиться и ползать по полу, пугая своим поведением всех присутствующих курсисток. Хочется безудержно хохотать - так хохотать, как умеешь только тогда, когда тебе палец показывают, а ты извиваешься-сгибаешься пополам, потому что ничего смешнее этого пальца в жизни не видел. Хочется написать что-то такое, которое заставит и остальных так же хохотать - глупо, нелепо, как от показанного пальца. А в голове крутится только увиденное в прошлом году объявление, которое, в каком-то смысле, является для меня квинтэссенцией того места, в котором я сейчас нахожусь. Аккурат ко Дню Благодарения, перед чёрной пятницей, о которой отдельно стоит рассказать, так как такого просто никогда не видела вообще, на автобусе ли, на остановке - где-то на одном из них заметила огромный рекламный плакат - всем успевшим умереть до 26-го ноября, скидка восемьдесят процентов на все похоронные услуги. И огромная розовая улыбка - от которой, услужливо подоспевают мои детские воспоминания, сразу всем светлей. Наверное, для меня, в тот момент, это явилось квинтэссенцией. Мне сразу представились все те, которые уже почти, но ни в какую, а на них укоризненно - Мамо, если позже, то вы понимаете вообще - сколько! это нам будет стоить?! Мамо, вам же ничего на стоит, а нам приятно! Нет, я ничего не имею против. Более того, я, в каком-то смысле, даже за. Если уже всё равно почти собрался, так что тебе стоит этот последний рывок? Ну давай, солнышко, давай!

Неужели это и есть моя квинтэссенция этого места? Наверное, да. Впрочем, есть ещё - но не такое солидное. Не такое жизнеутверждающее. Наверное, если покопаться, найдётся ещё что-нибудь.
Read more... )
inkogniton: (Default)
Просматривала отчего-то свой журнал и поняла, что я его веду уже четыре года. Четыре года. Че-ты-ре. Это очень много. Кажется, что прошла целая жизнь. Какие-то записи я читаю и не верю, что это написала я. Некоторые мне кажутся настолько хорошими, что хочется закрыть журнал, так как ничего такого, кажется, я больше не напишу. Некоторые мне кажутся настолько плохими, что хочется закрыть журнал, потому что стыдно. За такой период люди становятся "тысячниками", выпускают книги, сходят с ума, доказывают гипотезу Пуанкаре и изобретают квантовый компьютер. А я? Я не "тысячница", книг у меня нет - есть несколько статей, но здесь они вряд ли будут кому-то интересны, с Пуанкаре справились без меня. Правда, квантового компьютера всё ещё нет, но вряд ли я смогу быть им полезной. Впрочем, не знаю. Журнал стал для меня чем-то вроде убежища. Когда неимоверно тоскливо, хочется написать что-то смешное - потому что если мне тоскливо, то, наверное, кому-нибудь ещё тоже тоскливо. Вдруг поможет. Когда радостно, хочется написать что-то... Какая разница - просто хочется написать. Меня всё ещё поражает, что столько совершенно разных людей читает мой журнал. Мне это очень приятно. Я помню почти каждого читателя, с которым хоть раз поговорила. Я помню имена, ники, помню аватарки. Я действительно помню. И мне невероятно приятно, что вы есть - все вместе и каждый по отдельности.

Но каждый раз кажется, что всё. Исписалась. Больше писать не о чем. Больше не смогу. Это как на работе. Кажется, что больше ни одной теоремы больше не докажу. И страшно всегда. Очень. А потом преодолеваешь страх...

- Ты знаешь, что курить вредно?

Девочка лет пяти смотрела очень внимательно и серьёзно.
Read more... )
inkogniton: (хм...)
Не грустно от того, что уже вырос. Грустно только тогда, когда кажется, что недо-. Не доиграл, не доспал, не добегал, не допрыгал, не долетал. Осень, наверное, это то, когда скапливается много таких недо- и все кажутся самыми-самыми недоделанными.

Она говорит - Я уже старая! Скоро, уже совсем скоро, буду как те бабушки на лавочках из далёкого детства - буду сидеть на лавочке, грызть семечки и обсуждать заразу соседку с пятого этажа.

Она морщит, густо усыпанный веснушками нос, и смеётся. А он смотрит и бурчит - мол, конечно, будешь - только когда это ещё будет! Но она противится - я старая, совсем старая! Как этот мир, который возник ещё тогда, когда были только мамонты и динозавры. Но, почему-то, совсем не мудрая - хотя и должна бы.

И снова упрямо морщит нос, производя передислокацию солнышек, на нём находящихся.

Она всё ещё, кажется, летает. И даже тогда, когда она злится, она летает. Её выдают веснушки - они подмигивают и светятся, шепча всем окружающим - она сейчас прекратит, только дайте ей возможность почувствовать себя грозной и сердитой. И хочется подарить ей огромное рыжее пугало - обязательно похожее на Страшилу. Почему-то кажется, что оно должно ей очень понравиться. Только не забыть подрисовать веснушек - просто так. Для яркости.

Они такие разные. Нельзя сказать о том, кто всё ещё летает, что он не долетал. Нельзя сказать о том, кто всё ещё прыгает, что он не допрыгал. Он не то, чтобы не долетал - просто, наверное, он всегда был такой - твёрдо прикованный к земле. Какой-то совсем не воздушный. Потому даже не обижается, когда она, в очередной раз кокетливо произнеся тираду о собственной старости, смешно поднимает руки и восклицает - ну что ты бурчишь, какой же бурчалка, невозможно же так - право слово! И вот тогда он, всё ещё бурча, улыбается, и становится ясно - он другой, но он тоже ещё летает - но, почему-то, только вместе с ней.

И только осенью, иногда, что-то меняется. Не той осенью, которая сентябрь-октябрь-ноябрь или совсем другие месяцы, которые у нас весна, а, к примеру, в Австралии, лето. Той осенью, которая... как там было - помните - "очки на носу, а в душе осень". Вот тогда, наверное, она тоже уже не король, а просто держит фигу в кармане. Маленькую фигу - расстроенную и такую обречённую, что действительно веришь, что эта самая осень никогда не пройдёт и никогда - слышите, никогда - уже не долетаешь, не допрыгаешь и не добегаешь. Очень грустно именно тогда, когда кажется, что не долетал. Ещё грустнее тогда, когда летал ещё вчера, а сегодня крылья покрылись паутиной - они лежат где-то высоко на антресолях, проложенные нафталином. И всё потому, что наступила осень. И фига в кармане.

Он аккуратно достаёт их с антресолей, протирает влажной тряпочкой и подсушивает феном. И после этого тащит её, упирающуюся, застрявшую со своей фигой в кармане, куда-нибудь - туда, где можно разбежаться, подпрыгнуть и взлететь.

Он эгоист. Ведь всё это только потому, что без неё он совсем не умеет летать. А когда кажется, что не долетал, становится очень грустно.
inkogniton: (Default)
К Сонечке по ночам приходила бабушка. Раньше она редко приходила, а в последнее время зачастила. Она садилась напротив Сонечки в кресло-качалку. Такого кресла у Сонечки никогда не было. И у бабушки не было. Оно появилось из ниоткуда - видимо, для того, чтобы бабушке было удобнее сидеть. Когда-то Сонечке очень нравилось сидеть у бабушки в ногах. Она сворачивалась клубочком, подставляя бабушке голову. Молчала и слушала рассказы. Рассказов было много - они сплетались в один клубок, в котором не было ни конца, ни начала. "Майн хайсл, майн фейгеле"*, шептала бабушка, вороша Сонечкины волосы.

- Майн хайсл, ты когда-нибудь вырастешь. Ты будешь большая, умная, красивая...
- Бабушка, а когда я уже вырасту? - Сонечка жмурилась и никак не могла представить как же это будет, когда она вырастет.

Бабушка сидела в кресле-качалке и так же, как и, кажется, сто лет назад, ласково приговаривала - майн хайсл, майн фейгеле. Сонечка молчала и жмурилась - теперь-то, она точно знала, как будет, когда она вырастет. Большая, умная, красивая... Впрочем, точно она знала только то, что она большая. Оказалось, что быть большой, иногда, очень обременительно. Быть большой включало в себя массу всего. Будильник по утрам; поход в магазин - и, кстати, не забыть купить картошку, она, кажется, кончается; не забыть убрать квартиру и обязательно вернуть Насте книжку - она уже раз пять звонила. О чём это? Сонечка сильнее зажмурилась - подожди, не уходи, я потом подумаю про книжку.

- Майн хайсл, - бабушка нежно погладила её по голове - Как ты?
- Всё хорошо. Я даже не знаю с чего начать. - Сонечка запнулась. Не рассказывать же о том, что кончилась картошка.
- Ты теперь стала совсем большой. Какая же ты молодец, майн фейгеле... - бабушка ласково улыбалась и смотрела откуда-то с высоты.

Кресло было высоким - таким высоким, что, казалось, Сонечке никогда не удастся на него залезть. Да это и не нужно. Ей хотелось как тогда, свернуться в клубочек и слушать, слушать... Слушать сказку о строптивой Катерине, которую никак не получалось выдать замуж. Бабушка рассказывала её перед сном. Сонечка переживала - ей очень хотелось, чтобы все поняли какая замечательная эта самая Катерина. Она просто не всегда слушается. Но и те, которые не всегда слушаются, тоже же могут быть хорошими, правда ведь?

- Правда, майн хайсл. Спи, майн фейгеле., - бабушка улыбалась и накрывала Сонечку пушистым одеялом.
- А ты мне дашь утром "коровку"? - Сонечка так любила "коровку", она лежала в коробке - в серванте.
- Конечно, майн хайсл, спи. - бабушка улыбалась и гладила Сонечку.
- А Катерина, всё-таки, выйдет замуж?
- Завтра - завтра ты всё узнаешь, - бабушка загадочно улыбалась и поправляла подушку - Спи, майн фейгеле...

Бабушка сидела в кресле, накрывшись пушистым одеялом, так похожим на то самое одеяло. Теперь-то Сонечка точно знала чем закончилась история с Катериной. Впрочем, может это была свсем другая Катерина.

- Не переживай, майн хайсл - дожди закончатся, осень пройдёт. Улыбнись - я так люблю, когда ты улыбаешься...

Сонечка цеплялась за одеяло, но образы расплывались. Сначала исчезло кресло, потом и одеяло.

Сонечка улыбнулась, встала и подошла к кроватке:

- Майн хайсл, майн фейгеле - просыпайся. Уже утро. Не волнуйся, майн хайсл, всё будет хо-ро-шо! Давай я расскажу тебе сегодня про замечательную, самую непослушную девочку - про строптивую Катерину...

*моя душа, моя птичка - идиш.
inkogniton: (Default)
Послушай меня - я не грущу, нет. Это просто осень. Просто вчера ещё была изматывающая, бесконечная, не укладывающаяся в рамки разумного, жара, а сегодня... Сегодня шелестят листья за окном, ветер и небо... Дело же не в листьях. А вот небо... Оно первым чувствует, оно первым знает, оно сообщает первым. И очень хочется прижать коленки к груди, спрятаться в самом дальнем углу и просто помолчать. Да нет же, послушай, я не грущу - нет. Просто я так давно не сидела в том дальнем углу. Он терпеливо ждал возвращения, покрываясь паутиной и меланхолично поглядывая. Ведь когда жарко, хочется лежать, раскинув руки, хочется болтать и кричать, хочется вскакивать и со смехом доставать из холодильника кубики льда. Кубики льда - их можно раздробить и добавить лимон - ты же знаешь, как это может быть вкусно. И небо - оно совсем другое. В нём отражаются кубики льда и иногда кажется, что солнце напоминает огромный, спелый, так и просящийся в руки, лимон. Ведь когда такое небо - всё по-другому. Ну правда - я не грущу, нет. Просто когда начинается осень, всегда немного страшно, что она теперь больше никогда не закончится. И никогда больше не надо будет доставать лёд, и лимон с сегодняшнего дня будет только в чай. Ведь невозможно же пить в углу лимонад - это даже как-то несерьёзно - в углу, и вдруг лимонад. И невозможно разговаривать - ведь всё вокруг взяло паузу. Все испугались - пусть и немного, но испугались. Ведь это очень страшно представлять, что больше никогда не будет другого неба, больше никогда не будет кубиков льда, больше никогда... Нет, я потом всё обязательно расскажу. Я буду долго рассказывать. Я буду тихо-тихо рассказывать, а облака будут гладить меня по голове, перебирая волосы и успокаивая. Я расскажу тебе о том, как это хорошо иногда тихо сидеть в углу, как медленно отступает страх, как возвращается ощущение движения. Я буду долго рассказывать - действительно долго. Но не сейчас. Ну поверь мне - я не грущу - нет. Это просто период тишины. Это период, когда надо немного затаить дыхание, чтобы потом дышать снова - значительно сильней, чем раньше. Чтобы каждый глоток воздуха был таким... Как небо, которое - посмотри - внезапно стало таким голубым, что кажется, что можно ослепнуть... Долька лимона в чае, как молчаливое обещание продолжения. Продолжения всего - понимаешь? Я не грущу, нет - просто иногда так хочется посидеть, свернувшись, и помолчать.....
inkogniton: (работа мысли)
- Алло, я слушаю!
- Привет, это я. Прости, что беспокою, но мне нужна твоя помощь - ты не мог бы подъехать?
- Ты?!... Помощь?! Что случилось?
- Не телефонный разговор. Можешь подъехать?
- Могу, конечно. Через час буду, устроит?
- Да, устроит...

Какой бардак в голове. Ну для чего? Можно было позвонить кому-то другому. Нет, нельзя. Всё - взялся за гуж, не говори, что не дюж. Где же эта идиотская пудра? Она только что была здесь. Сколько ещё времени в запасе? Десять минут? Как же так - только что был целый час. Ничего не успеваю. Впрочем, и не надо.

- Ты уже здесь? Хорошо. Нет, не заходи за мной - я сейчас выйду.
**********************************************************
........................................... )
inkogniton: (хм...)
У меня сегодня немножко не получилось лето. Получилась осень. Зато (совершенно безвозмездно) можно увидеть сегодня лето здесь. А тут моя небольшая осень.....


- Помнишь было "на золотом крыльце сидели.. Царь, царевич, король, королевич..."? Помнишь?
- Помню. И все кто куда... Колька вечно под качелями - я всегда делала вид, что не вижу его грязных кед. И носки - зелёные. Почему мне всегда доставалось искать, а?
- На тебе заканчивалось - "сапожник, портной, кто ты будешь такой"...
- Я до сих пор ищу. До сих пор считаю.
**************************************** )
inkogniton: (eye)
Его звали... Впрочем, он уже не помнил как его звали - и теперь это уже вряд ли имело значение. Он любил вспоминать - ему было что. Он уже не помнил точно сколько ему лет и поэтому ему казалось, что даже Бетховен касался его клавиш. И "Лунная соната" впервые была сыграна на нём. Может и нет - но ему хотелось думать, что да. Он помнил пальцы, разные пальцы - тонкие, аристократические - унизанные перстнями с большими красивыми камнями; широкие, полноватые, совершенно не приспособленные, но очень старающиеся. Ещё маленькие, совсем маленькие, тарабанящие просто по всем клавишам подряд. Раз в некоторое время к нему вызывали врача. Он открывал его крышку и ласково, вдумчиво натягивал струны, добиваясь чистого звука. Он любил доктора. Доктор аккуратно касался его клавиш, прислушивался, нежно копошился внутри. И всегда что-нибудь напевал в конце. И он ему помогал - ведь он ему аккомпанировал. Он помнил грохот канонад - он с ним соперничал - он давал возможность среди этого грохота уcлышать "Октябрь" - такой медленный и прекрасный. И вслед за ним обязательно "Апрель", журчащий и переливающийся. Он помнил тяжёлые бархатные портьеры, за которыми его прятали до появления кого-то, чьего лица он тоже не помнил, но точно знал, что одни из пальцев, которыми полны воспоминания, принадлежат именно ему. Ему нравилось вспоминать - это было самое ценное, что у него осталось. Вспоминать, забыв об облупившейся краске, о рассохшейся крышке. Забыв о подвале-заточении, в которое он теперь помещён. Ни один из обитателей подвала не мог похвастаться таким количеством воспоминаний. Когда ему было особенно тоскливо, он пытался представить как кто-то, своими прекрасными пальцами, извлекает из него те звуки, которые он способен дарить. Он не помнил как он оказался в подвале - может он просто не хотел этого помнить. Он кутался в плюшевую накидку и вспоминал обо всём остальном. Он оставался гордым даже в этом пыльном подвале. И верил, что в один из дней, придет доктор, как раньше, погладит крышку, натянет струны и вот тогда......
inkogniton: (eye)
Услышала в который раз фразу - "мы верим в то, что видят наши глаза и слышат наши уши" и подумала - наверное, это так и есть. У меня была знакомая, которая приехала сюда лет в 14 - соответственно, училась здесь в школе. Им задали написать сочинение на тему "осень". Девочка из Одессы. Она и написала, что осень это такое время года, когда всё разноцветное, красивое - листья жёлтые, красные, зелёные - и вообще всё очень яркое и даже запахи становятся более отчётливыми. Не знаю так ли она написала, но про разноцветные листья там точно было. Получила за сочинение еле-еле проходную оценку. Пошла выяснять почему... Очень развитая педагогша заявила ей, что просила сочинение на реальную тему - "осень", а не какие-то фантазии... Она никогда не видела такую осень - поэтому, с её точки зрения, её не существует. Наверное, это несколько утрированная иллюстрация к основной мысли, но это так. Если мы что-то видим или слышим, мы в это верим - поэтому Гудини был гением "он мог заставить слона исчезнуть перед толпой людей" (с)... Всё дело в misdirection... А на самом деле, всё очень часто совершенно не так, как мы хотим видеть или слышать... Ведь мы часто подменяем увиденное на то, что нам бы хотелось увидеть, а услышанное на то, что нам хотелось бы услышать. Когда мне говорят "я тебя люблю" я знаю только одно - что в этот конкретный отдельно взятый момент, им захотелось мне это сказать - совершенно не важно почему. Верно ли это на тот момент? Несомненно, да... Верно ли это в общем случае? Скорей всего, нет... Ни одно чувство не бывает перманентным. Может именно поэтому, я до сих пор ни разу не смогла этого сказать... А за окном совсем не разноцветная осень... Но и это всего на ближайший месяц...
inkogniton: (eye)
Витька был самым весёлым человеком в любой компании. Он всегда находил общий язык с людьми - с любыми. Дворники, академики, врачи и сантехники - все обожали его байки, смеялись, когда смеялся он. Он заразительно смеялся. Он был красив и удачлив. Ему всё удавалось легко, почти шутя. Шутя поступил в один из самых престижных вузов, шутя закончил его с красным дипломом. Шутя нашёл работу - получал великолепную зарплату, больше чем многие сотрудники того же ранга. Витька утверждал, что он завзятый холостяк.
просто история.... )
inkogniton: (eye)
Автобус подтормаживал... На следующей остановке надо выходить... Было холодно, выходить не хотелось... Хотя, с другой стороны, хотелось добраться до дома - там, в морозилке, замечательные сардельки... Такие, которые сваришь и шкурка сама лопается и много сока. Добраться бы до них, сварить... Кажется есть остатки горчицы... Открыть пива. А по телевизору ведь сегодня баскетбол... Такой замечательный вечер может быть - на диване, с пивом, сардельками и с баскетболом. Только бы дома никого не было - пусть он будет ещё на работе...
.................................................. )
inkogniton: (eye)
Они всегда ссорились. Всегда. Не то, что они не умели по другому, но у Кати был взрывной характер, а Семёныч был слишком обидчив. С самого первого дня, с того когда в первый раз увидели друг друга, когда у обоих перехватило дыхание, когда поняли что оно самое. Даже тогда - ведь Катя сразу фыркнула, мол подумаешь, ничего особенного, и совсем не в моём вкусе, а Семёныч, конечно же, ответил тем же, выпятив грудь и фыркая. Ссорясь они провели первую встречу... Потом вторую...

Продолжая ссориться переехали жить вместе и всегда смеялись, когда их спрашивали как же они уживаются - они ведь знали, что они больше ни с кем не ссорятся. Только друг с другом. Потому что даже дышать при расставании было тяжело. Катя смеялась. Всегда смеялась. Семёныч гордился - больше ни у кого не было такой Кати, и ссорилась она только с ним. Семёныч уже не помнил, да и не хотел помнить как было, когда Кати не было. Ссорясь решили пожениться. Они даже на свадьбе ссорились - и все привыкли, и все завидовали. Не потому, что хотели ссориться, а потому, что хотели себе такую Катю и такого Семёныча, с которыми можно вот так вот ссориться - как ни с кем другим. И смеяться после этого. Заливисто хохотать - так, как умела только Катя. И чтобы такой Семёныч смотрел с обожанием, когда такая Катя так смеётся... Но однажды Катя действительно поссорилась с Семёнычем, а Семёныч действительно обиделся на Катю. И они перестали ссориться. Они стали образцовой парой - были предельно вежливы и улыбчивы, ведь они больше не ссорились. И Катя всё реже заливисто хохотала...
Семёныч не ссорился с ней, когда она собирала вещи, не ссорился, когда провожал на такси, не ссорился, когда говорил о том, что всё нормально. Он улыбался когда махал ей вслед... Он улыбался, когда поднимался в квартиру с пустым шкафом. И только поднявшись и ещё раз увидев пустой шкаф, он понял окончательно - ему больше не с кем ссориться, а это значит, что и улыбаться ему тоже больше не с кем... Семёныч налил себе большой бокал виски, зажёг сигарету и вышел на балкон - ему оставалось только ждать....
inkogniton: (работа мысли)
Нельзя потерять то, что тебе никогда не принадлежало.....
************************************************

.......-Do you miss him?
-No, I miss the idea of him.... (c)
************************************************
бороду-то я сбрею.... )

Profile

inkogniton: (Default)
inkogniton

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
2324 2526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 18th, 2017 11:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios